Скачать 445.96 Kb.


страница1/3
Дата03.06.2017
Размер445.96 Kb.
ТипРассказ

Скачать 445.96 Kb.

Войшелк-текст


  1   2   3



Георгий Ефремов

Сомнение о Войшелке

исторические сцены


Действующие лица (по порядку их появления в пьесе):
Искатель, от чьего лица ведётся рассказ и делаются пояснения

Миндовг, великий князь и король Литовский

Морта (она же Марфа), супруга Миндовга, великая княгиня и королева Литовская

Довмонт (впоследствии св. Тимофей Боголюбивый), князь Нальшанский, князь Псковский

Григорий Полонинский, настоятель монастыря в Полонце-Волынском

Шварн Даниилович, князь Галицкий, великий князь Литовский

Лев Даниилович, князь Волынский

Урте (лаума, небесная ведьма) родня князю Довмонту, она же впоследствии св. Харитина Литовская

Войшелк (он же Лавриш, он же чернец Елисей), сын короля Миндовга, пасынок Морты, великий князь Литовский

Юст, Тит – безначальные странники, впоследствии иноки Лавришевской обители

Первый ратник, Второй ратник

Путята, отрок при Шварне, затем наперсник Войшелка

Римне (она же Рамуне, сестра Войшелка, супруга Шварна), княгиня Галицкая, великая княгиня Литовская

Римунд, приближённый короля Миндовга

Войд, языческий жрец

Вунибальд, воевода, затем беженец в свите князя Довмонта

Эймонт, боярин, воинский начальник

Айтуган, посланник ордынского темника Бурундая

Монахи I и II

Инок

Ирмина (сестра Морты), великая княгиня Литовская

Агота, Айне, Лукне, Юлита – девушки (юные лаумы) из княжьего окружения

Бояре, оружники, слуги, невольная и свободная челядь, монахи, пленные и жрецы



Возможные места действия: Свинторогово поле в излучине Вильни, Новоградок, монастырь в Полонном (Полонец на Волыни), Лавришевская обитель («Пресвятой Богородицы Лавришевский монастырь»), Владимир-Волынcкий (Вронский монастырь св. Даниила). Время – между 1252 и 1268 гг.


ПРОЛОГ

За грубым дощатым столом при свете масляной лампы сидит Искатель,

перед ним стопка желтоватых листов. Вокруг него плотная тьма, и чудится, будто он один на огромном пространстве. Он говорит медленно, изредка поднимая глаза от страниц и с трудом подбирая или разбирая слова

Искатель: Так бывает – лесная тропа, долго петлявшая в пуще, внезапно выводит на просторную высоту. И открывается местность, по которой ты долго и тяжко шёл, не зная, куда твой путь – в гиблую топь или в обжитую долину. И смотришь вокруг, изумляясь и не узнавая родины и себя. Так и в буреломе времён – чем глубже, тем она темнее и глуше. Всё неузнаваемо. Городов, которые нам казались древнее преданий, нет. Их ещё нет. Стран и держав, от которых мы ведём родословные, тоже нет. Нет имён и прозвищ, привычных для нас по учебникам и преданиям. Нет ничего – только люди, своими судьбами озарившие всё кругом, и от них к нам тянутся едва приметные тропки, тоньше кровных жилочек, крепче каменной кладки. От них и о них моя речь, моя вера, моё сомнение.
Тьма расступается, приоткрывая стоящих вокруг стола за спиной Искателя
Миндовг: Я государь Миндовг, я воевал и строил, кроил и латал, не гнушался убийств и сам пал жертвой губителей. Что ж, державное дело – оно такое, и как опаре нужна закваска, так и тут: пожалеешь крови – раствор не схватится, ничего не взойдёт. Сын меня всё корил – мало я верую слову, а благу предпочитаю волю и силу. Но и ему привелось поднять эту ношу на плечи. А поднявши, её не сбросишь, не положишь в сторонке. Горе тому, кто ослушался кровного, державного зова. Доля его – не лучше моей. Мы оба – великий урок, два высших вопроса. И если в ответ, как эхо в векáх, дело моё затмилось, – такая, выходит, судьба. Как боги решают, так оно и сбывается. Жена, говори.

Морта: Что я могу, безгласная? Принять и утешить, дать приют страсти, не проронить семя, породить, выходить… И ждать, ждать. А любить, жалеть и лелеять – это всё песни... Сама поёшь – сама и слушаешь, с детками заодно. И свои ранние годы возвращаешь, пока поёшь. И, вроде, счастлива. Пасынок так мне сказал: где любовь, там и Бог, там и родина. Много он странного говорил.

Довмонт: Я, Довмонт, восстал на Миндовга не в силах стерпеть бесчестие. Был он велик во всём – в изуверстве тоже. Моя боль, моя горечь обрели выход во мщении. Я спасся изгнанием и посреди чужого народа нашёл успокоение и защиту. И сам ему стал защитой. Я послужил правоте и единому Богу, и недаром во мне псковичи почтили святого. Моему раскаянию, уничижению и благодарности за такую судьбу – нет и не будет предела.

Григорий Полонинский: У страсти много имён, как у великого града: Византий, Константинополь, Царьград, Стамбул. Бога хоть вовсе не называй – от него и от славы его не убудет. Сын мой духовный, брат во Христе, чернец Войшелк – он столько страдания принял, что не зазорно бы его увидать на Голгофе у ног измождённого Бога, и на Синайскую гору прямо лежал его путь, и к Святому Афону. Для христианина нет кары страшнее, чем звание душегуба!.. Он вплоть подошёл к чернопламенной бездне, и грех кровавой победы отмолить не успел. Зато он отверг соблазны мира и воздвигнул свою святую обитель – приют для любви и слова. И в слове обрёл бессмертие.

Шварн Даниилович: Я Шварн, князь Галицкий и на короткий срок – государь литовский. Я… я не в силах о нём говорить. Он мне отдал сестру, державу, всё мне доверил, а я… Не смог, ничего не успел. Ничего!..

Лев Даниилович: Я Лев, князь Волынский. Да, на мне кровь блаженного Войшелка. Но – как он смел отринуть венец государев?! Разве такое возможно простить? Вот потом – повернись оно всё иначе, вдруг я один сумел бы перехватить, как хоругвь, исполинское дело Миндовга?.. Что вы можете знать!..

Урте (Харитина): Знаю только, что величие измеримо не златом, не ширью, не рабской силой. Знаю, как просыпается и колоколом бьёт сердце, знаю, чтó есть отчаяние и созидание. Было время, земля моя кровная разрасталась и крепла, многое отбирая у ближних народов, но Бог ей позволил услышать своё же сердце, с которого всё началось и куда всё вернулось. Она и сама, эта моя земля, – малая неумолчная труженица, такая как сердце. Но эта малость ей от Бога дарована. А от многих великих и того не осталось.

Войшелк: Если в скупых словах: я по юности вкусил державных соблазнов, но дух мой обрёл опору и свет во Христе, во греческой вере. Наперекор государю-отцу я учинил монастырь и там хотел затвориться. Но отца погубили, и я дал себя уломать – на три года сложил монашье служение и пошёл мстить за убиенных отца и братьев. Три года минули, и я, верный клятве, Литву поручил князю галичинскому Шварну, товарищу моему и супругу любимой сестры. Но слишком были огромны мои грехи, и не дал мне Бог вымолить для себя благостепенную старость. Князь Лев Даниилович, брат государю Шварну, меня зарубил во Вронском монастыре, после дружеской трапезы. Я мог уклониться от западни, но утомился душою.

Отделяется от «своих», чуть выходит вперёд и обращается к нам и Искателю

Я по себе узнал, каковы они – сильные мира сего! В неистовстве, в необузданности – их мощь и погибель. Всё им дано в переизбытке – воля, пыл, голод и лютая жажда стяжания и верховенства… Они – те же смертные люди, а всё в них чрезмерно. Но Бог иногда им ниспосылает такие редкостные дарования, как смиренье, милосердие и великодушие. Верю, что и вам всё это внятно. Свет приязни и мерцание духа, дуновение жизни, идущее от этих пейзажей, руин и страниц… Но только осторожнее! даже от бережного прикосновения всё может развеяться в прах.


Свет убавляется, оставляя в своём кругу Искателя – и никого больше

Сцена 1
Искатель: (читает по свитку летописи) «Был у Миндовга, у князя литовского, сын, а имя тому было Войшелк, или же Войшеволк. Были оба они поганцы, иначе сказать – язычники. И тот Войшелк отправлен был княжить в Новоградок. Стал он там лить многую кровь, всякий день убивал по трое, по четверо. А в который день не убийствовал, то печалился, а чуть кого лишит жизни, тот же час делался обуян радостью...»
Раздаётся слабый, прерывистый голос. Иногда то вступает, а то замирает второй. Слышно, что двое идут через лес, подбадривая себя песней.

Затем из пущи на Свинторогово поле выходят двое бродяжек – Тит и Юст

Юст: Ноги-то гудят, жуть!..

Тит: Кругом всё гудит, да послышнéй, чем твои ноги.

Юст: То майский жук, вон его в дубу копошится сколько.

Тит: Ну копошится и копошится. Стало быть, так назначено. Живность!

Юст: Я-то не разберу-пойму, на кой пень столько живности этой везде наплодилось. Ну, пчёлы ещё понятно, а остальное – нечисть скорее, никакая не живность. Давить бы её без разбора, да руки коротки.

Тит: Вот и ладно. А то волю дай таким, навроде тебя, да руки им подлинней приделай…

Юст: И чего? Хуже бы стало, что ли?

Тит: Не, не хуже. Совсем ничего б не стало. А так – не хуже.

Вдалеке слышен резкий гортанный звук. Бродяги замолкают и прислушиваются

Слыхал? Место недоброе, надо б его миновать без оглядки, а у тебя ноги, вишь, разгуделись. Не ко времени. Собирай манатки – и живо в кусты, если сгинуть не хочешь.



Юст: Чегой-то я буду по кустам хорониться? Я не клеймёный, не проказный, не беглый, иду себе тихо.

Тит: Ну и шёл бы. Чего ж ты сидишь?

Юст: Привал у меня. А ты-то вот – кем так испуган, что на любой писк озираешься?

Тит: Я бы тебе объяснил, да нет охоты зря рот разевать. Одно скажу: кто в лесу шуметь не боится, того сам сторонись. Я котомку твою подберу, а ты поспевай за мной, целее будешь.

Оба укрываются в пуще. Некоторое время слышны звуки условной переклички, затем с разных сторон на прогал выходят два ратника – галицкий и литовский

Первый ратник: Куница!

Второй ратник: Рысь!

Первый ратник (своим): Можно!

На поле с обеих сторон сходятся пешие и верхом слуги и ратники. Среди вышедших слева – Войшелк в простой одежде с капюшоном, опущенным на глаза, Шварн и Путята; справа – Римне в воинском облачении, неотличима от остальных.

Шварн: Теперь иди, брат. Что не так – извиняй. Неволя и есть неволя. А разлучаться жаль. Но Бог даст – ещё увидимся.

Войшелк: Бог велит, так и породнимся.

Шварн: Ну-ка скажи напоследок, – веришь, что сестру твою за меня отдадут? Породнимся взаправду?

Войшелк: И без того мы родные, ты мне дороже любого брата.

Шварн: Это мы душами побратались, а державам нужно родство другое.

Войшелк: Скажи, какое?

Шварн: Кованое. С двух колец зачинается, а там – железом во все стороны обрастает. Кольчуга, братец! Тут матерьял потребен крепче, нежели души людские. Так веришь, что сестру за меня отдадут?

Войшелк: Если отцы решили, значит… Верю. Тут уж хоти-не хоти, а поверишь. И не вздумай противиться.

Шварн: Что я, спятил – противиться? Да большего счастья и намечтать нельзя!

Войшелк: А по мне: что неминуемо – то не счастье…

Шварн: Вот монахи-сволочи, чего тебе в голову напихали! Пропал ты теперь, братишка.

Войшелк: Пропал, это верно! А ты не горюй, твоё счастье – дело решённое.

Шварн: Им-то перерешить – что лежебоке зевнуть. Ладно. Только и остаётся – ждать.

Путята: Ждать да надеяться, что никуда не денется твоя дéвица!

Шварн: Пасть прикрой. Утешитель…

Путята: И чего ты, князь, так по девке сохнешь? Эта не достанется – другую подыщут. Холостым не оставят! Князьям без приплода никак!

К ним незаметно подходит Римне, Шварн её сразу не узнаёт

Шварн: Царица небесная! Ты как, почему – здесь, в трущобе…

Римне: Брату навстречу вышла, что непонятного! Не таращься так, очи лопнут.

Войшелк: Здравствуй, родная… Но правда, зачем это?

Римне: Как зачем?

Войшелк: Ну, зря это всё. И свежо, дождь собирается…

Римне: Отец мне велел тебя встретить… Он тебя ждёт, очень ждёт.

Войшелк: Что я, домой пути не найду?

Римне: И куда ж ты путь выберешь?

Войшелк: Да уж как-нибудь рассужу, сестрёнка… Не веди меня под уздцы. Дай побыть на распутье. Куда я денусь!

Римне: Меня и послали с отрядом, чтоб ты никуда не делся. (Шварну) И тебя ждёт. Или и ты от провожатой откажешься?

Шварн: Не откажусь. И не сверну никуда.

Войшелк: Пускай не по чину, а благословлю-ка я вас… Не страшитесь, родные, никогда никого и ничего. Рабы и други всюду при вас, и добрые люди всегда найдутся, а заскучаете – есть голубиная служба… Господь распорядится, и все будем в радости.

Римне: Это кто у тебя – Господь?

Войшелк (растерянно): Тот, кому единственно могу тебя поручить. И себя. И отца. И всех. Такое не объяснишь. (Шварну) Ну что… Владей, братко. Пришлось тебе со мной повозиться. А теперь вот – сестру получаешь в залог.

Соединяет их руки

А я – сам помалу дойду. Надо привыкнуть к воле.



Римне: Даю тебе человека от своей стражи.

Войшелк: Не надо.

Римне: Говорю, значит – надо. Римунд! Будешь при нём неотлучно. А что случись – живым на княжий двор не являйся.

Римунд: Всё исполню, как подобает, княжна. Не тревожься.

Поляна мгновенно пустеет. Посреди сцены – Войшелк и Римунд.

В отдалении Искатель со свитком в руке, он всё что-то записывает или шепчет

Куда б ты теперь пошёл, а?



Войшелк: В Новоградок, куда ж ещё.

Римунд: Там пусто. Бурундай со своей татарвой рыщет под самыми стенами. Князь оттуда ушёл давно. Мы с тобой пойдём на Кернов, так было велено.

Войшелк: Присядем пока. Минута ничего не решает.

Римунд: Ну разве минута… Тсс! Погоди-ка, там шелохнулся кто-то за ветками.

Войшелк: Погоди стрелять.

Римунд: Ляг… или пригнись. Я схожу гляну, что там.

Выводит из-за кустов перепуганных Тита и Юста

Ну, ты смотри, вот же рвань разбойная! Лежат носом в землю, притаились… Что умышляли, негодные?



Юст: В мыслях дурного не было. Шли себе миром, а как перезвон клинков услыхали – решили схорониться, на всякий-то случай.

Тит: Мы б и дальше лежали, да у меня в носу зачесалось.

Римунд: Чего с ними делать?

Войшелк: Да ничего. Присядьте, ребята. Ох уж вы-то с испугу земли наглотались!

Юст: Оно бы и ничего. Земля у нас чёрная, сладкая…

Тит: Верно, верно! Черна земля наша, вот и Русь кругом Чёрная.

Римунд: Откуда тебе тут – Русь?

Тит: А разве нет? Нет, ну и ладно! А по-твоему, это что кругом?

Римунд: Литва – вот что.

Тит: Вот сказанул! Литва – это где Литава-речка, более сотни вёрст отсюдова!

Войшелк: Литва – не речка, Литва это вся земля, которая под Миндовгом.

Юст: Ого! Ну разве так… Не пришлось бы ему поперхнуться.

Тит: Литва – это в народе неправильно говорят. Надо – Лютва, жители там беспримерно лютые. Бешенством так и брызжут.

Римунд: Не может быть!

Тит: Может, не может, молва такая. И что ещё говорят: с каждым коленом они всё злее. Вождь ихний Миндовг, он старшего сына от себя намеренно удалил, чтобы тот ему голову не отгрыз в ярости. Нарочно в заложники отдал князю Даниле Галицкому! Чтобы Данила Романыч его усмирил или пал от него жуткой смертью, тогда опять же выгода.

Войшелк: Но все они, вроде, живы. А Даниил – он теперь монаршей короны взыскует.

Юст: Вольному воля. А кто раздаёт короны? Кого беспокоить по этой части?

Войшелк: А самого папу Римского. Он один всё решает.

Тит: По счастью, этот папа-римлянин далеко. В нашем-то захолустье других опасаться надо! Вот, скажем, тот ярый литовский княжич, как его…

Юст: Вышелг. Ещё прозывают Войшеволк.

Тит: Волк и есть. Свиреп безо всякой меры! Столько людей поклал, и хоть бы за дело, а то – так, забавы ради. Зверь.

Войшелк: Такой один – вóйска целого стóит! Он ратному делу обучен, как говорят?

Тит: Чему тут учить – дали дубину в руки, он и давай махать. На все стороны.

Римунд: И долго он так лютовал?

Тит: В точности не скажу, но лет сорок.

Войшелк: А сколько ему теперь?

Тит: Пень его знает. Старик, должно быть. Годов с полсотни, поди.

Римунд: Раненько начал.

Юст: Великим государем стать обещал. Дарования редкие!

Тит: Избави нас от напасти, дух лесной, речной и небесный! Дай роздыху, а то уже силы никакой нету! Утюжат нас, горемык, почём зря.

Римунд: Пора нам.

Войшелк: Добрый путь вам, ребята. Может, и свидимся. Только я не пойму, кто вы такие?

Тит: Про других не скажу, я-то – путник.

Войшелк: Ты не путник, ты путаник.

Тит: Это как сказать!

Юст: А я лесной человек, лесом живу, лесом питаюсь.

Войшелк: А скажи, лесной человек, тут корону-венец мимо не провозили?

Юст: Ты же сам сказал – корону в Галич наладили!

Войшелк: То – другая. А я про ту, что везут Миндовгу.

Тит: Ничё себе! Куда ни плюнь – поневоле угодишь в короля!

Римунд: Ты, брат, лучше не плюйся, остерегись.

Юст: Чего нам стеречься? Зимой холодно, весной голодно, летом сухо, осенью глухо. От жизни такой – не зарадуешься, с ней и расстаться – невелика потеря.

Войшелк: Кабы грамоте знали – нашлось бы вам дело, ребята. Но это вам скучно.

Тит: К чему нам грамота? Медведей смешить?

Войшелк: Я тут постройку одну замыслил. Сладится ли, не ведаю, но – вам это всё равно. А грамота, иначе сказать письмо, она человека всегда накормит, исцелит и утешит. Наперёд учтите, если не знаете и не веруете, – всё на слове стоит и стоять будет. Семья, дом, крепость. Вот в этом долу станет город, и в нём целый лес храмов, и при каждом храме будет по сотне книг. И в каждой книге по десять сотен листов. И какая-никакая весточка на одном из листов будет про меня с вами.

Юст: Что за город, откуда?

Войшелк: Всем городам город. Столица!

Тит: В этаких гиблых местах столиц не бывает.

Войшелк: Ох и дурень ты, братец.

Тит: Это как скажут.
Налетает ветер. Его порыв словно выдувает всех со сцены
Искатель (как будто силится вспомнить забытое):
Где вы теперь?

Я всех назад зову,

всех, обращённых в серую золу

и в камышовые литые копья

над присмиревшим войском травяным…
Пускай же вновь сойдутся души и тела

в уснувшем княжестве и королевстве,

ничьей не бередя вины...
Сцена 2
Искатель:
...Я вижу башни, лица, череду потерь

и обретений,

частокол расколов, уний

и слышу жабий крик –

надёжней нет певуний…
Кернов наутро после коронования. Сруб с низкими потолками. Во время всей сцены помещение то переполняется, то пустеет. Бояре, дружинники, слуги и пр. движутся в разных направлениях по своим надобностям, переговариваются, иногда с недоумением глядят в зал. Постепенно всё замирает и меркнет. Но то и дело слышится далеко и вблизи перекличка дозорных: «сыч!» «филин!»
Миндовг:

Какой мне прок от мимолётных грёз!

Вещатели! Я тоже был сновидец

И по ночам вершил вторую жизнь.

Пойди судьба иной дорогой –

Я мог бы стать жрецом!

Гадать по звёздам, бури предрекать

И толковать потом свои же бредни.

Всех прочь волхвов!

Где мрачный Войд?



Римунд: Он тут. Эй, старый, пошевеливайся.

Миндовг:

Сказать по правде, надо бы тебя

Повесить на дубу священном…

Хорош гостинец был бы Гейденрейху…

Епископ в Хелмно по дубраве едет,

Глядь – эдакое диво на суку!

Потом во всю Европу раструбит,

Что прочно мы отпали от поганства!

Шучу. Но мой тебе совет не в шутку:

Сиди, как мышь. Стань тише паутины.

Ты понял, старче?

Что молчишь? Молчит.

Кто оборвал язычнику язык?

Кто произвол чинит?



Римунд: Поди, от страха

Он проглотил язык.



Миндовг:

Пугливый… Ладно.

Но вижу: ты ушей не проглотил.

Я повторять не буду: затаись

И ни гу-гу о Лайме и Перуне.

Войд:

Одно теперь скажу, великий князь,

Что б ни было, тебе мешать не стану.

Слуги уводят Войда

Миндовг:

Я Тройната на торжестве не видел.

Ослабло зренье или в день такой

Нас не почтил племянничек любезный?



Морта: Сестра говорила – был из Жмуди гонец, князя большие заботы не отпустили.

Миндовг:

Да-да, а Товтивил и Эдивид –

Что накануне мною лишены

Своих обременительных уделов,

Они-то где?

Морта: Ты с ними не по-доброму обошёлся, вот они в обиде.

Миндовг:

Им, верно, не с руки торжествовать.

А об отлучке пожалеть придётся.

Да, подданных карает государь –

Но он один и жалует достойных.

Где Войшелк?



Морта: Вот он стоит при дверях, я его подзову.

Римунд: Не затрудняйся, княгиня, есть кому позвать (приводит Войшелка).

Миндовг: Без дальних слов – получай в обладание Новоградок, набирай тысячное войско и с ним становись против татар Бурундая. А коли ещё отобьёшь Слоним, всю Чёрную Русь передам на твоё попечение… Вы нынче все, как один, онемели! Ты расслышал, что я теперь сказал?

Войшелк: Слышал, великий князь.

Миндовг: Со вчерашнего дня – король, наше величество.

Войшелк: Я слышал, мой государь. Я могу спросить?

Миндовг: Спрашивай. (Морте) Жена, распорядись, чтоб сообщили Довмонту – или сестре передай для мужа: чтобы силы копил все на западе и на юге. Я сам вскоре туда отправлюсь, так чтобы ждали… (Войшелку) Что ты хотел спросить?

Войшелк: Государь, против отцовой, против монаршей воли идти не смею. Смиренно прошу: отпусти меня в монастырь. Я душой сделал выбор. А воеводу найти нетрудно – и будет покрепче меня! Довмонт или Эймонт, к примеру…

Миндовг: Ты уж дозволь мне, князь, решать самому – кто кого крепче. Слыхал я, будто охомутали тебя богомольные грамотеи, да не пожелал верить. А напрасно. Только всё это болтовня. Слово моё такое: позабудь грамоты и молитвы до лучшего срока. Если кого судьба вознесла над людьми, тот не вправе по своеволию или недомыслию государеву службу на келью менять. Бог твой и все его присные погодят, никуда не денутся. А державе изволь послужи!
  1   2   3