• Памяти живописца Бориса Десяткина
  • Акт первый



  • страница1/2
    Дата08.02.2019
    Размер0.59 Mb.

    Воображаемое жертвоприношение в двух актах


      1   2




    Алексей Шманов
    1. Автопортрет



    воображаемое жертвоприношение в двух актах
    «Если ты сможешь собрать обильные приношения,

    принеси их в жертву. Если же этого сделать нельзя,

    тогда собери сколько можешь, сосредоточься на этом,

    вообрази, что твои приношения безграничны,

    и принеси их в жертву»

    «Бардо Тёдол»
    Действующие лица:
    1. Олег

    2. Виктор

    3. Валерий, все трое иркутские художники.

    4. Тамара, искусствовед.

    5. Ирина, жена Олега.

    6. Автопортрет Олега.

    7. Катя, она же Ласья, кукла тибетского производства.

    8. Владимир Казимирович, он же Вовка.

    9. Мужской голос

    10. Женский голос


      1. Памяти живописца Бориса Десяткина

    Не подглядывай из зеркала,

    Не рассматривай мой дом...

    По судьбе, по исковерканной

    Не пройдёшься утюгом.
    Ни черта уже не сгладится,

    Да и надо ли теперь?..

    Под меня зачем-то рядится

    И подглядывает зверь.


    Из расколотого зеркала -

    Взгляд блуждает, крив и кос,

    И ухмылкой исковерканной

    Завлекает под откос...


    Я увидел, что под маскою

    Смерти прячется оскал.

    То ли кровью, то ли красками,

    Я его нарисовал.



    Мастерская художника. Дверь в ванную, проход во вторую комнату и на кухню. Вся мастерская завешана разнокалиберными холстами без рам. Множество подрамников стоит у стен. Мебель: диван, заваленный какими-то тряпками, стол, стулья, одёжный шкаф, старый не включённый холодильник, мольберт с незавершенным автопортретом. На полу и на столе пустые бутылки окурки, пустые пакеты из-под кефира и прочий мусор.

    Входная дверь снаружи открывается ключом (душераздирающий скрежет - железо по стеклу). После того, как открыты оба гаражных замка, некто толкает дверь, но она заложена еще и на задвижку изнутри.

    Стук. Гора тряпок на диване шевелится, затем из-под неё появляется заспанная голова Олега с нечёсаной гривой и бородищей.

    Снова стук. Олег садится на диван и трёт глаза. Единственная одежда - чёрные семейные трусы до колен. Он шарит рукой под диваном - попадается пустая бутылка. Олег отбрасывает её в сторону и встаёт на четвереньки. На этот раз он находит то, что искал. Олег поднимается с колен с топором в руке и идёт к двери.

    Стук в дверь.

    Женский голос: Олег, открой! (пауза, стук) Сколько можно спать? Десятый час! (громкий стук)

    Олег открывает задвижку - скрежет (и в дальнейшем замок и задвижка открываются с теми же тяжелыми звуками). Он уходит и садится на диван спиной к двери.

    Входит Ирина, на пороге осматривается.

    Ирина: Боже мой… Разве можно жить в таком свинарнике? А запах… (морщит нос, проходит к окну, распахивает обе створки)

    Олег: Закрой.

    Ирина: Ты задохнешься.

    Олег: Закрой!

    Ирина: Не закрою! Здесь пахнет, как… как в склепе.

    Олег (поворачивается лицом): Что ты об этом знаешь?

    Ирина: А ты?

    Олег: Я знаю.

    Ирина: Ты… (снимает куртку, вешает ее у входа, проходит к столу и начинает отделять посуду от мусора) Хоть бы полы подмел… Ну ничего, сейчас я наведу здесь порядок.

    Олег: Я тебя просил? (Ирина продолжает уборку) Я тебя просил?! (Ирина не отвечает) Я тебя спрашиваю!!

    Ирина (спокойно): У тебя есть мешок под мусор?

    Олег: Какого хрена ты приперлась?!

    Ирина: В один все, пожалуй, и не войдет… два, нет три мешка.

    Олег: Я тебя звал?!

    Ирина: У тебя есть четыре мешка под мусор?

    Олег (встает, топор по-прежнему в руке): Если ты не уйдешь…

    Ирина (садится на стул): Месяц…

    Олег: Если ты не уйдешь сейчас же…

    Ирина: Целый месяц он не появляется дома…

    Олег: Я…

    Ирина: - Ну, на меня…

    Олег: Тебя…

    Ирина: Тебе всегда было наплевать…

    Олег: Убью!

    Ирина: Но дочь…

    Олег: Она мне не дочь!

    Ирина: Хоть бы позвонил, поинтересовался.

    Олег: Пусть Витька интересуется!

    Ирина: Музыка, английский…

    Олег: Мне насрать на чужого ребенка!

    Ирина: За все надо платить…Дома ни копейки.

    Олег: У меня нет денег для блядей и их выблядков!

    Ирина (закрывает лицо руками): Как ты можешь так о ребенке?

    Олег: У меня вообще нет денег!

    Ирина: Она же любит тебя!

    Олег: За полгода я не продал ни одной работы!

    Ирина: Она… а ты…

    Олег: Вон! (указывает топором на дверь)

    Ирина: Что?

    Олег: Вон отсюда, сука. Ты не получишь от меня ни копейки!

    Ирина (идет к вешалке, надевает куртку, у дверей оборачивается): Ты не Олег… нет, не Олег… Олег умер в прошлом январе. Я любила его. А ты… скажи, кто ты?

    Олег: Дура!

    Ирина: Ты не Олег… и лицо чужое, а глаза…

    Олег: Заткнись, сука!

    Ирина: Мертвые, пустые…

    Олег: Ну, все, хватит! (поднимает топор двумя руками над головой и делает шаг)

    Ирина: Зомби! (выбегает)

    Олег (бросает топор в уже закрытую дверь – тот ударяется плашмя и падает на пол): Сука, блядь, потаскуха, курва, стерва… сука (закрывает лицо руками – то ли плачет, то ли смеется). Сука уже была, повторяюсь (опускает руки – оказывается, он смеется). Дважды, значит, сука… Проститутка! Вот чего еще не было! Ты хочешь денег? – На панель! Кто не работает, тот не ест. И ублюдка своего – на панель! Пожилым козлам нравятся одиннадцатилетние девочки… Если она еще девочка… ублюдок…Ни копейки не получит, ни копеечки! (запирает дверь на засов, с грохотом захлопывает окно, подходит к столу, что-то ищет). Все тут перевернула (находит окурок, спички, прикуривает). Просили ее (проходит к мольберту, обращается к незаконченному автопортрету). Как спалось, приятель? Судя по роже, тебя всю ночь мучили кошмары (занимается красками, кистями). Меня, кстати, тоже… Хотя нет, в кошмарах мне интересно… страшно, но интересно (начинает класть мазки на холст). Я знавал одну проститутку… Все они проститутки… Все до единой…Это было еще тогда, когда меня привлекали выпирающие молочные железы, анальные выпуклости и мочеиспускательные губы… Они меня возбуждали (смеется). Представляешь, приятель, я терял голову от одного их вида… От одной лишь мысли о них голова делалась маленькой, а головка огромной… Пуговицы, веришь, приятель? Пуговицы на ширинке отрывались к чертовой матери! Такую бы силу, да в мирных целях (прерывает работу, отступает на пару шагов). Что-то уж больно ты крив получаешься… Впрочем, так и должно быть… А глаз не надо… ни серых, ни синих… пусть проглядывает грунт… Хотя грунт тоже недостаточно пуст… Что-нибудь придумаем, приятель, не бзди (продолжает работать). Так вот, ту проститутку кошмар посещал каждую ночь… У нее, кстати, были ужасные вытянутые соски… Это меня страшно возбуждало… Нет, сантиметра полтора – два… а может два с четвертью… Я их не мерил… Я их покусывал… Ей это тоже нравилось. Она кричала и царапалась, как кошка… Коготки были узкие… ярко-красные… и рот тоже… но только вначале. Потом губы бледнели до нормального телесного цвета… Сколько же я сожрал этой дряни за свою жизнь? Как только не отравился?.. Поносы, впрочем, были (останавливается, замирает). Не люблю выписывать пальцы. Они похожи на мальчуковые писки… Это отвратительно (продолжает работать). Никак не расскажу тебе про ту проститутку. Прости, приятель, отвлекаюсь то на сиськи, то на писки… Кошмар посещал ее каждую ночь. Веришь, еще с обеда она ложилась в постель. С работы отпрашивалась. Мужики ей казались пресными… Она рассказала мне это, когда я покусывал её отвратительные соски… Однажды я все-таки не сдержался и откусил левый… Или правый?.. Не помню… Но это было после, а тогда я покусывал ей соски, а она рассказывала мне всякую чушь о себе… Как ее насиловала рота солдат из стройбата… Чучмеки в Самарканде вроде бы пустили ее на хор… А ей все было мало… И про кошмар, который посещал ее каждую ночь… Врала наверно, выдумывала (отступает на два шага, смотрит). Что же делать с глазами? Какой краской писать пустоту? Разве есть такая краска?.. Раз существует пустота, найдем и краску. Надо только не торопиться и не отвлекаться на всякую ерунду… Жаль водка кончилась. Она помогает сосредоточиться, увидеть то, что не существует (работает). Однажды она, как всегда, легла спать, наскоро отобедав, но кошмара не было. Не было его и позже. Она плакала и молилась, она седела на глазах, она рвала на себе волосы. «Неужели он, - думала она, - неужели… с другой…» Кошмар этой ночью ее не посетил, не было его и в последующие ночи. Это был кошмар (замирает с поднятой кистью, смотрит на холст укоризненно). Вообще-то здесь надо смеяться (смеется). Вот так надо здесь. После слов: «это был кошмар». Запомни (стук в дверь). Извини, приятель.

    Женский голос: Олег, открой!

    Олег подходит к двери, поднимает топор, слушает.

    Мужской голос: Наверно ушёл.

    Женский голос: Так рано не мог.

    Мужской голос: Значит спит.

    Женский голос: Или умер.

    Мужской голос: Так рано?

    Женский голос: Самое время.

    Снова стук. Олег медленно, осторожно тянется к задвижке, но не отбрасывает ее. Замирает, слушает.

    Мужской голос: А может он с бабой?

    Женский голос: С куколкой! (громкий смех дуэтом)

    Мужской голос: Придурок сексуальный! (снова смех) А я выучил стихотворение. Хочешь послушать?

    Женский голос: Оно мужское?

    Мужской голос: Какая разница?

    Женский голос: Есть разница. Надо, чтобы мужчины читали женские стихи, а женщины мужские… Ой, наоборот.

    Мужской голос: Это мужские стихи.

    Женский голос: Тогда читай.

    Мужской голос:

    Столб поднял коленку

    и шагнул вперед.

    Хрипунова Ленка

    пьяным не дает.

    Месяц смотрит в лужу,

    в мутное стекло.

    Значит, ей не нужен

    ласка и тепло?

    У тебя нет мужа,

    друга и кота

    и тебе не нужен

    наша красота?

    Дай хотя бы Веньке!

    Сука, будь добрей!

    Не хотишь за деньги,



    дай за 100 рублей.

    Женский голос: Ленка Хрипунова месяц смотрит в лужу? Так не бывает. И вообще, это не мужские стихи.

    Мужской голос: А что же?

    Женский голос: Это женские стихи.

    Мужской голос: Почему женские? Мужские!

    Олег, резко отбросив задвижку, распахивает дверь и, подняв над головой топор двумя руками, выбегает на лестничную площадку. Слышны шум, приглушённые крики и стоны, чавкающие удары топора.

    Олег возвращается. Дверь прикрыта, но не заперта. Он берёт с дивана первую попавшуюся тряпку из кучи и, стоя спиной к двери, стирает с лезвия топора нечто красное.

    Входит Виктор. Он в потертых джинсах и свитере. Кисть левой руки перевязана.

    Виктор (равнодушно): Что это ты с топором?

    Олег (резко поворачивается, узнаёт соседа): А, это ты...

    Виктор: Зачем тебе топор-то?

    Олег (прячет топор под диван): Старушку убить.

    Виктор: Ясно. Сто старушек – сто рублей... Курить есть?

    Олег: Посмотри на столе.

    Он забирается с ногами на диван, Виктор идёт к столу.

    Виктор: Только окурки в пепельнице (закуривает).

    Олег: Дай и мне один посочнее.

    Виктор: Во (протягивает), сочнее только шпикачки (Олег закуривает). У тебя случаем, сифилитики вчера не гостили?

    Олег: Гостили. Сифилитики, педики, искусствоведы.

    Виктор: Это хорошо... Похмелиться не осталось?

    Олег: Посмотри.

    Виктор (успевший проверить всю посуду): Пусто.

    Минуту оба молча курят, затем Олег гасит окурок.

    Олег: У тебя паспорт с собой?

    Виктор: Да.

    Олег: Разменяй 100 баксов, купи похмелиться, «Примы» десять пачек.

    Виктор: И какой-нибудь еды.

    Олег: Не надо.

    Виктор: Должен же ты что-нибудь жрать!

    Олег (нехотя): Ладно, что-нибудь возьми. Иди одевайся.

    Виктор (от дверей): Я быстро (выходит).

    Олег торопливо закрывает за ним дверь на задвижку, идёт к холодильнику, достаёт из морозилки пачку банкнот, отделяет одну, остальные суёт обратно. После этого открывает дверь и усаживается на диван в той же позе. Застёгивая на ходу куртку, входит Виктор с матерчатой сумкой в руках. Берёт протянутую банкноту и быстро идёт к выходу. У дверей оборачивается.

    Виктор: Ты бы хоть штаны надел, чудило.

    Олег: Сдачу не забудь.

    Виктор выходит. Олег запирает за ним, снова идёт к холодильнику и достаёт из морозилки пачку «Примы». Распечатывает её, закуривает и с ногами забирается на диван.

    Олег: Суки... вороны... вам бы только напиться из моих глазниц (трогает глаза, начинает дико хохотать, падает вдоль дивана и бьётся об него головой и кулаками). Хрен вы угадали, суки! Выпито всё, пусто! (успокаивается, садится) Пустые глазницы... Нет, не дается мне сегодня пустота… А если…

    Резко встаёт, идёт к одёжному шкафу, роется в нём – на пол летят женские и детские вещи. Наконец находит то, что искал. В руках у него большая кукла в красивом платье, туфельках и с серебряной короной на златоволосой головке.

    Олег: Вот ты где, красавица.

    Олег усаживает её на диван, сам садится напротив. От окурка прикуривает новую сигарету.

    Олег: Пряталась? Боишься меня?.. Хочешь, я тебя напишу?.. Это не больно. Это приятно, как... Просто приятно... Тебе понравится, вот увидишь.

    Он пересаживает куклу на подоконник к свету, снимает с мольберта холст с автопортретом, ставит его к стене, устанавливает на его место чистый загрунтованный подрамник, выдавливает краски, выбирает кисть.

    С того момента, как Олег убирает холст с автопортретом, на сцене появляется новый персонаж. Это Автопортрет. Одет он так же, как Олег, имеет те же черты лица. Но все это деформировано, непропорционально. Он произвольно перемещается по сцене: ходит, садится, издает какие-то, чаще нечленораздельные звуки, сует свой нос, куда не просят (возможно, актер – мим). Никто его не видит, кроме Олега, но и тот не обращает особого внимания. Привык, наверно.

    Олег: Сейчас, красавица... Видишь, как удачно – и холст загрунтован, и размер подходящий... Можно головку чуть влево, а ножку... (поправляет) Вот так... Хорошо... Ты только постарайся не двигаться. Ладно?.. (начинает писать) Вот и умница... красавица... Устанешь – скажи, сделаем перерыв... Ясно. Ты же не железная. Трудно сидеть в одной позе... Трудно, но надо. Иначе ничего не получится.

    Несколько минут работает молча, затем замирает, подозрительно поглядывая на куклу, начинает почти шёпотом.

    Олег: Я же просил: не двигайся (громче). Ай-ай-ай, какие мы нежные, десять минут не можем посидеть спокойно (громче). Что? Ах, ты не двигалась? (громче) Не надо врать! Ты наклонила голову! (громче) Да, чёрт возьми, я видел! (громче) И опустила руку! (бросает кисть об пол, кричит) Иди ты! Идите вы все!

    Стук в дверь. Олег бежит к дивану и становится на четвереньки. Снова стук и голос.

    Голос: Олег, открой! Это я, Витя!

    Олег вскакивает, срывает куклу с подоконника и забрасывает её в шкаф, после чего открывает дверь. Входит Виктор с полной сумкой.

    Виктор: С кем это ты скандалил?

    Олег (хмуро): Так... ни с кем. Я один.

    Виктор: А женский голос откуда?

    Олег: Я один.

    Виктор: Ладно, послышалось наверно… Я уж подумал, Ирина вернулась.

    Олег (спокойно): Ирина не вернулась.

    Виктор: Ладно.

    Олег (громче): Ирина не вернётся!

    Виктор: Успокойся ты, хватит.

    Олег (кричит): Ирина не вернётся никогда!!!

    Виктор (по-прежнему спокойно): Ну, проорись, проорись, оно помогает.

    Олег забирается на диван с ногами и отворачивается. Виктор снимает куртку, вешает её на вешалку и начинает убирать со стола.

    Виктор: Я тут шпикачек купил... Пробовал? Обалденная вещь. У Ярослава Гашека Швейк только их и ест с пивом... Пива я брать не стал... Кстати, сдачу прими.

    Он выгребает из карманов деньги и ссыпает их у ног Олега. Тот разглаживает банкноты, собирает их в пачку и начинает пересчитывать.

    Виктор: Я оставил себе на трамвай и, извини уж, купил пачку «Петра 1».

    Олег заканчивает с купюрами и начинает считать мелочь. Виктор протирает стол и выгружает на него содержимое сумки, потом уходит ополоснуть два стакана. Олег заканчивает с мелочью и поднимает голову. Виктор возвращается и наливает по полстакана. Олег молча в упор смотрит на него.

    Виктор: Давай маханём, а потом я шпикачки варить поставлю. Поедим по-человечески.

    Он подаёт стакан Олегу. Тот молча берёт его и, не вставая с дивана, пьёт. Виктор пьёт тоже.

    Олег: Витя, а какой краской ты пишешь пустоту?

    Витя: Не понял.

    Олег: Пустота существует?

    Витя: Конечно.

    Олег: Значит, должна существовать и краска.

    Витя: Ерунда. Нет такой краски. Просто, когда пишешь пустое небо, синюю смешиваешь с белой, а пустоту…

    Олег (подается к нему): Ну?

    Витя: Пустоту берешь из себя.

    Олег (все еще заинтересованно): Из себя?

    Витя: Больше ее неоткуда взять.

    Олег: Чушь. Должна быть специальная краска.

    Витя: Нет ее, Олег. Понимаешь, нет.

    Олег (теряет интерес к разговору): У меня плитка еле греет. Поставь у себя.

    Виктор: Что поставить?

    Олег: Сосиски свои.

    Виктор: Шпикачки.

    Олег: Неважно.

    Виктор: Ещё по одной?

    Олег: Поставь сначала.

    Виктор берёт свёрток и выходит. Олег закрывает за ним дверь на задвижку, потом убирает все деньги - и банкноты, и мелочь в морозилку. Туда же и десять пачек «Примы». Закуривает и возвращается на диван. Смотрит прямо перед собой.

    Олег (негромко): 100 рублей…

    Стук в дверь.

    Виктор (из-за двери): Олег, открой! Это я, Витя.

    Олег ( не двигается, стук повторяется): На трамвай и сигареты…

    Виктор (из-за двери): Ты чего, в сортире, что ли? Открой!

    Олег (наклоняется и достаёт из-под дивана топор, идёт к двери, стук громче): Не много ли?.. А Ирку кто обрюхатил? Петр первый?

    Виктор (из-за двери): Открой, идиот! Я у тебя куртку оставил!

    Олег распахивает дверь и с поднятым топором идёт на площадку.

    Олег (из-за двери): Шпикачки, говоришь?

    Виктор (из-за двери): Ты чего?.. Олег... не надо!

    Слышны шум, стоны и чавкающие удары топора.

    Олег возвращается. Он обтирает лезвие тряпкой и кладет топор на стол. Той же тряпкой протирает лицо, руки и грудь. Замечет пятно на голени. Долго трет, затем отбрасывает тряпку в груду на диване.

    Автопортрет неприкаянно бродит по мастерской – натыкается на стены, роняет холсты, издавая при этом звуки, похожие на гуканье и плач младенца. Олег наливает полный стакан водки и пристально следит за перемещениями Автопортрета. Тот садится, наконец, на пол и начинает раскачиваться. Напомню, на нем надето то же, что и на Олега, то есть черные семейники до колен, но вывернутые наизнанку, швами наружу.

    Олег: Душераздирающее зрелище (пьет залпом, морщится, закуривает). Жалкое, приятель, зрелище мы с тобой представляем в этом театре жизни… Вид человека, пожалуй, даже мерзок… Нет, я ощущаю себя кем-то иным. Тело нелепо, как одежда с чужого плеча. Уши, нос, волосня… Я уже не говорю о гениталиях. Это вообще карикатура на что-то… Не знаю, на что… Возрождение, Леонардо, золотое сечение… Чушь! Кто и зачем напялил на нас эти сознательно скверно скроенные наряды? Посмеяться хотел? Поиздеваться?.. Не оставляет меня ощущение, что вырядился я в паяца на круглой арене с несвежими опилками и вот в эту самую минуту раздастся оглушительный свист и наглый хохот зрителей. И увижу я их лица в заполненном до предела - яблоку негде упасть - амфитеатре, последний ряд которого теряется где-то за орбитой Плутона… Увижу их, как одно лицо и все пойму, и умру… А может, не умру и не пойму, а стану одним из них?.. Или всегда был одним из них? И тот, кривляющийся на арене в костюме Пьеро, и одновременно наблюдающий за этим с седьмого ряда, место 21… Мне неважно видно - у дамы передо мной высокая прическа с начесом на манер семидесятых, а ее кавалер, скотина, не желает снять цилиндр со второй своей головы… Ну, да ладно… Все, что надо я увижу… Видел… В январе прошлого года, когда умер на снегу в скверике в пятидесяти метрах от Дома Актера… К утру я стал, как говяжья туша в глубокой заморозке… Минус сорок… Нехило, правда, приятель?.. Я не помню, что со мной делали врачи. Я не знаю, где я был, когда мое тело лежало в областной больнице. Как назвать это место?.. Ладно, пусть будет Ад. Какая разница? Скромный такой, индивидуальный Ад для одного конкретного Олега… А то, что я прочел потом о ярком свете, тоннеле, блаженстве и Ангелах - полная чушь. Те, кто со мной общались, были кто угодно, но не Ангелы… Да и можно ли назвать общением то, что они со мной вытворяли?.. Но ведь зачем-то я вернулся оттуда? Зачем?.. Да и вернулся ли?.. А если вернулся, то я это или кто другой? (наливает полный стакан, пьет, закуривает) Насрать. Вернулся тот, кто вернулся и именно туда, куда вернулся. И если ни изменить, ни измениться самому нельзя, остается единственное, делать то, что я умею и хочу - рисовать, пока рука держит кисть, пока видят пустые глазницы, пока из тьмы сквозь мое плохо размороженное сердце прут в мир зачем-то ему необходимые монстры с перекошенными мордами… Прут и прут… (ложится на диван, зарывается в тряпки) Прут и прут…

    Дверь открывается, входит Ирина

    Ирина: Не заперто (оборачивается к входу). Олега нет, проходи.

    Виктор (из-за двери): Не хочу. Ты бутылку со стола возьми и куртку с вешалки. Идем в мою мастерскую.

    Ирина: Нет же никого, проходи.

    Виктор (входит): Неуютно мне здесь, зябко.

    Ирина: Это, знаешь, уже мнительность. Кого ты боишься?

    Виктор (указывает на Автопортрет): Да хоть вон его.

    Ирина (удивленно): Кого?

    Виктор: Ладно (проходит к столу). Выпьешь со мной?

    Ирина: С тобой?.. Выпью (Виктор наливает). За что пьем?

    Виктор: Ни за что. Я теперь просто пью.

    Ирина: Это плохо, Витя.

    Виктор: Ничем не хуже, чем все остальное (пьет).

    Ирина: Но… (пьет) Пьяница, говорят, пьет когда хочет, а алкоголик даже когда и не хочет.

    Виктор: Тогда я не алкоголик. Я все время хочу.

    Ирина: Это плохо, Витя (подходит вплотную, касается перевязанной руки, Виктор отскакивает от нее).

    Виктор: Осторожно!

    Ирина: Что?.. Что у тебя с рукой?

    Виктор: Овчарка… Вышел в ночной за углом, а там какой-то козел с овчаркой. Вцепилась, сука, еле оторвали… Хотя она была кобель.

    Ирина (подходит, дотрагивается до волос): Бедненький… Больно?

    Виктор (отступает): Приятно.

    Ирина (садится на стул): Я тебе больше не нравлюсь?

    Виктор (садится напротив, наливает): Давай не будем, ладно?

    Ирина: Я тебе больше не нравлюсь.

    Виктор (пьет, Ирина стакан не замечает): Этому козлу пришлось раскошелиться за временную утрату трудоспособности. Я почти два месяца не рисую.

    Ирина: А помнишь выпускной в художественном училище?

    Виктор: Мне уже даже хочется рисовать.

    Ирина: Ты был весь в белом, с каким-то дурацким цветным платком на шее и пушистым хвостом Дон Жуана…

    Виктор: Странно… Давно со мной такого не было.

    Ирина: Разве можно было устоять?

    Виктор: Мне теперь часто снится (подходит к мольберту, смотрит начатую работу Олега, снимает, устанавливает новый подрамник с чистым холстом, занимается красками, кистями – делает это синхронно со словами). Мне снится, как я устанавливаю на мольберт чистый загрунтованный холст…

    Ирина (замечает стакан, пьет, морщится): Господи, какая дрянь…

    Виктор: Выбираю кисточку… смешиваю краски…

    Ирина: И вот на эту дрянь они меняют все, что имеют – талант, семью, любовь… Какая дрянь, Господи.

    Виктор: Начинаю работать.

    Ирина: Куда ты делся сразу после выпускного?

    Виктор: И весь мир вокруг перестает существовать.

    Ирина: Тебя не было в городе несколько лет.

    Виктор: Только ты и холст, который не холст – Вселенная.

    Ирина (кричит): Я спрашиваю, куда ты уехал после выпускного?!

    Виктор: Что?.. А-а…(прерывает работу, возвращается за стол, наливает) Ты разве не знаешь? (пьет) Я тогда разочаровался в живописи… в искусстве вообще (Ирина наливает себе сама, пьет) и поступил в Москве в институт Управления.

    Ирина: Управления? (смеется) Вот уж совершенно не твое.

    Виктор (возвращается за мольберт): Не скажи. Управлять лошадью, например, я научился в четыре года. Это совсем не сложно…

    Ирина: О чем ты?

    Виктор: Не обращай внимания (Виктор взял в руки кисточку, продолжил). Кошка выгибает спину, – подумал я, когда увидел тебя впервые… Помнишь?

    Ирина: Помню, конечно… (смущенно) удивительно, что помнишь ты.

    Виктор: Так видишь: бежит собака и думаешь: бежит собака, просто бежит собака…

    Ирина (раздраженно): А мне плевать на собаку и на то, как она бежит!

    Виктор:

    А ты выгибала спину

    совсем как сонная кошка,

    которая чуть с похмелья,

    с лицом, как постель помятым,

    и, как с перепою кошка,

    ты выгибала спину

    и щурилась без смущенья

    и когти о диван точила…

    Такой я тебя запомнил

    и больше такой не видел.

    Лисицей была ты рыжей,

    змеей так довольно часто,

    гиеной скалила зубы

    в помятой, как фейс, постели,

    была обиженным зайцем,

    бывала склочной дворнягой,

    а кошкой выгибающей спину



    уже не была ни разу.

    Ирина: Может, поэтому мы и расстались?

    Виктор: Я ведь хотел только кошку, зачем мне целый зверинец?
    Ирина (пытается заглянуть через плечо Виктора): Что ты рисуешь?

    Виктор: Нельзя! Походи вон там, подвигайся (Ирина ходит). Улыбайся, мать твою! (улыбается) И бедрами поработай, бедрами (работает).

    Ирина (смущенно): Так ты рисуешь меня?

    Виктор: А, черт возьми (перестает писать, подходит к Ирине). Из таких ягодиц – поджарых, обтянутых белоснежным бархатом кожи, другие ноги разве вырастают?

    Ирина: Так ты меня… уже не рисуешь?

    Виктор: А эти каштановые… Как ты их вообще-то расчесываешь? Это же мука должно быть (Ирина пожимает плечами). Густые, в мелких кудряшках… С негритянкой не путать. Там другое, тоже, впрочем, очень… (Ирина сбрасывает его руку) Ну, ладно… Мягкие на ощупь, а на вкус (пробует), я пробовал – солома соломой.

    Ирина: Не есть их надо, а касаться, перебирать и гладить.

    Виктор: А эти красные ногти…

    Ирина (многообещающе): Как они входят в спину!

    Виктор: Разве взошли бы на пальцах, других, не таких, как эти – длинных, прямых и нервных?.. Я мог бы еще рассказать про каждую часть ее тела, изученного, как карта, заученного наизусть… но девушка эта уехала к чертям собачим в Италию, как будто в России не было таких же собачьих чертей.

    Ирина (отстраняется): Ты меня с кем-то путаешь.

    Виктор: Неважно.

    Ирина: Не надо. Ты видишь не меня, другую.

    Виктор: Неважно… теперь неважно (берет ее на руки, несет на диван).

    Ирина: И волосы не каштановые (обнимает его). И кудряшек нет…

    Виктор: Неважно.

    Ирина: И вообще, я тебя не люблю…
        1. Акт первый


    Затемнение.

    Утро. Та же мастерская. На столе: половина бутылки водки (0,7 л), стакан, пепельница, початая «Прима», спички, топор и будильник.

    Ровно восемь часов. Будильник начинает звонить, куча тряпок на диване начинает шевелиться, и к тому времени, когда у будильника кончается завод, и он из последних сил лишь изредка подзынькивает, Олег встаёт и давит на кнопку. Он делает несколько приседаний и потягивается. После этого, прикурив сигарету, из одёжного шкафа достаёт куклу.

    Олег: Доброе утро, красавица!

    Улыбаясь, Олег бережно усаживает куклу на подоконник.

    Олег: Как спалось?.. Ты извини, что я вчера на тебя наорал. Нервы... Да и Витьку чёрт принёс не вовремя... Какая ревность? О чем ты? Я не знаю этого чувства… Больше не знаю… Не буду, честное слово!

    Олег берёт со стола топор и прячет его в шкаф под одежду.

    Олег: Вот так... Сейчас я наведу порядок и... Ты попозируешь мне, ладно?.. Спасибо, красавица.

    Олег убирает со стола водку, стакан, высыпает содержимое пепельницы в мусорное ведро, протирает стол.

    Олег: Что?.. Дует от окна?.. Сейчас.

    Он сажает куклу посередине стола.

    Олег: Пусто как-то.

    Находит вазу с искусственными цветами, ставит рядом с куклой.

    Олег: Живые бы... хотя, искусственные даже естественнее.

    Ходит вокруг стола, смотрит, вздыхает и недовольно качает головой.

    Олег: Не то.

    Берётся за веник.

    Олег: А ведь мы не познакомились... Ну, дочка тебя как-то звала. Извини, не помню... Катя? Хорошее имя. А меня Олег... Я знаю, что ты знаешь. У тебя-то с памятью всё в порядке. Не куришь по две пачки, водку не пьёшь... А если... Точно.

    Олег бросает веник и снова роется в шкафу. На этот раз находит красный бант. Он бросает его перед Катей, отступает, смотрит. Возвращается, бросает снова и снова отступает.

    Олег: - Так лучше... хотя... ладно, попробуем.

    Идёт за мольберт, видит чужую работу.

    Олег: А это что за народное творчество? (смотрит) Опять Витька напроказничал (снимает холст, ставит свою начатую работу). Попробуем... хотя... ладно...

    Начинает работать.

    Олег: Ты уж сегодня не ёрзай, как вчера, Катерина... Хорошо, я не спорю. Я с женщинами вообще не спорю. Я их... или... нет. Всё не так. Корона - это слишком. Ты можешь её снять?.. Спасибо (снимает), ещё туфельки... Катя, о чём ты? Они мне нравятся, но я же рисую Катю, а не её красивые туфельки... Спасибо (снимает). А что у Кати под платьицем?

    Олег тянется к платью, но вдруг одёргивает руку.

    Олег: А, чёрт!.. Ты с ума сошла? Больно же... Просто хотел посмотреть какого цвета у тебя трусики... Ладно, извини, не хочешь - не надо... А могло бы... Всё, продолжаем.

    Встаёт за мольберт, работает. Через некоторое время замирает, пристально глядя на Катю. Потом решительно подходит к столу и убирает бант и вазу.

    Олег: К чёрту. Одна Катя - один стол. Он даже не стол. Он бесконечная плоскость... пустая... Бесконечная и пустая, как Ад.

    Олег закуривает и садится на диван с ногами.

    Олег: А ты одета... Откуда одежда в Аду? Там все голенькие. Им там не до сексу. Другие проблемы... Не помню, но какие-то точно есть. Как без них?.. без них... без платья... Понимаешь, оно отвлекает внимание... Понимаешь, бесконечное пустое пространство и плоть! Ленты, вазы, платья - это пустое, это уводит... это... Умница! Катя, ты умница! Хочешь, я тебя расцелую?!.. Хорошо, не буду.

    Олег снимает платье. Под ним оказываются розовые трусики и лифчик. Олег отступает.

    Олег: Ты чудо! Катенька, ты... просто чудо!

    Встаёт за мольберт, работает. Стук в дверь.

    Женский голос: Олег, открой!

    Олег: Сиди спокойно, Катенька. Я никого не пущу. Я работаю.

    Женский голой: Олег, это Тамара!

    Олег: Да хоть Мерлин Монро!

    Голос Тамары: Я пришла с покупателем. Он хотел бы посмотреть работы и, возможно, что-то приобрести... Открой, Олег! Пожалеешь потом!

    Олег замирает, потом кладёт кисть.

    Олег: Извини, Катенька (убирает куклу вместе с одеждой в шкаф, громко отвечает). Тамара, подождите минуту, сейчас открою!

    Надевает штаны, набрасывает, не застёгивая, рубашку, открывает. Входят двое - Тамара и незнакомый мужчина неопределённого возраста.

    Олег: Здравствуйте. Прошу. Извините, что долго не открывал – принимал душ.

    Тамара: Здравствуй, Олег. Знакомься: Владимир Каземирович.

    Владимир Каземирович (протягивая руку): Здравствуйте.

    Олег (пожимая руку): Очень приятно. Проходите, смотрите работы, а я пока чаёк организую.

    Владимир Каземирович проходит, снимает пальто.

    Тамара (улыбаясь, Олегу шёпотом): А голова сухая.

    Олег (улыбаясь, Тамаре шёпотом): Иди в жопу. Когда я работаю, никому не открываю. Ты знаешь.

    Тамара: Знаю. Вчера мы с Валерой Мошкиным до тебя не достучались.

    Олег: Так это были вы?

    Тамара: Мы. А что?

    Олег: Ничего... Я поставлю чайник, а ты поработай с покупателем (идёт на кухню).

    Тамара (подходит к Владимиру Каземировичу): Ну, как первое впечатление?

    Владимир Каземирович: Интересно... Кажется, то, что надо.

    Тамара: Я вам говорила. Один из лучших в Иркутске... в своём роде... оригинальность, колорит...

    Владимир Каземирович (перебивает, с усмешкой): Не надо со мной работать. Я и сам всё вижу. Этот художник мне подходит.

    Олег (вернувшись из кухни): Чайник поставил (Владимиру Каземировичу). Посмотрели?

    Владимир Каземирович: Да.

    Олег: Что-нибудь выбрали?

    Владимир Каземирович: Нет.

    Олег (разочарованно): Не понравилось?

    Владимир Каземирович: Я этого не говорил.

    Олег (с надеждой): У меня ещё много работ. Могу показать.

    Владимир Каземирович: Достаточно того, что я видел.

    Он садится к столу, прямой, как жердь, забивает трубку, затем раскуривает её. Всё это время Олег и Тамара заворожено наблюдают за его действиями. И когда, наконец, Владимир Каземирович выдыхает ароматный дым в пространство мастерской, Тамара подсаживается к столу, а Олег забирается с ногами на диван.

    Олег: Чайник, наверно, закипел... Тамара, посмотри (Тамара встаёт).

    Владимир Каземирович: Вы хотите чаю?

    Олег: Не очень.

    Тамара пожимает плечами.

    Владимир Каземирович (Тамаре): Снимите чайник с плиты (Тамара уходит и сразу возвращается). Мы будем пить вот это.

    Он открывает дипломат и достаёт из него бутылку армянского коньяка. Олег равнодушен. Тамара оживлена. Она берёт со стола бутылку, смотрит этикетку.

    Тамара: Сто лет не пила настоящего армянского коньяка.

    Олег (с усмешкой): А он настоящий?

    Владимир Каземирович: Рюмки.

    Олег ставит три стакана. Владимир Каземирович распечатывает бутылку и разливает. Перебивая запахи растворителя и пота, коньячный аромат зримо заполняет мастерскую. Олег подсаживается к столу, поднимает стакан и втягивает носом воздух.

    Олег: Настоящий.

    Владимир Каземирович: Я предлагаю выпить за всё настоящее. Только о нём и стоит говорить. За настоящий коньяк и настоящего художника.

    Тамара: Присоединяюсь (пьют).

    Владимир Каземирович (встаёт из-за стола): Извините, мне надо идти.

    Тамара: Но вы же хотели...

    Владимир Каземирович (перебивает): Я всегда знаю, чего хочу (Олегу). Я приду к вам завтра, если вы не возражаете.

    Олег: Отчего же, заходите, чаю попьём.

    Владимир Каземирович: Я приду к вам завтра с конкретным предложением. Я хочу заказать портрет…

    Олег (перебивает): Свой?

    Владимир Каземирович (недовольно морщится): Завтра вы всё узнаете, а пока... (достаёт из бокового кармана пиджака портмоне, извлекает из него небольшую пачку купюр, кладёт её на стол) Здесь тысяча долларов. Это задаток.

    Олег (берёт пачку со стола, быстро пересчитывает, одну из банкнот смотрит на свет): А если я вам не открою?

    Владимир Каземирович (с усмешкой): Откроете, это задаток. Речь пойдёт о несоизмеримо более серьёзной сумме.

    Олег (с усмешкой): Пожалуй, я вам открою.

    Владимир Каземирович: Ну, вот и договорились.

    Он надевает пальто, берёт дипломат и идёт к выходу. Олег опережает его и распахивает дверь, в которую вваливаются Виктор и Валера Мошкин. Они чуть навеселе.

    Валера: Здорово, старик!

    Виктор (хмуро): Привет, сволочь, я за курткой.

    Олег: Мужики, извините, в другой раз. У меня заказчик.

    Владимир Каземирович: Проходите, господа художники. Не буду вам мешать.

    Валера и Виктор, с любопытством его рассматривая, проходят. Валера снимает куртку и вешает её на вешалку. Виктор снимает куртку с вешалки и надевает на себя.

    Владимир Каземирович: Ещё раз до свидания (Олегу). До завтра (выходит).

    Олег (всё ещё держа в руках пачку стодолларовых купюр, растерянно): Ни хрена себе подарочек...

    Тамара (уже успевшая поставить на стол ещё один стакан): Ну что стоите как истуканы? В кои веки художнику счастье привалило! Это надо обмыть! (Олегу) Если ты сегодня не упоишь меня и своих друзей до потери пульса, считай, что покупателя я привела к тебе в последний раз!

    Валера: Он курил трубку?

    Олег кивает

    Валера: Аромат... Даже самый дорогой трубочный табак не может так классно пахнуть... Дьявольский аромат.
    затемнение
    Линейное продолжение предыдущей сцены после двух-трёх часовой паузы. Пауза, естественно, существует лишь для зрителя и читателя. Действующие лица за это время успевают напиться водки в меру своего желания, настроения и здоровья.

    За столом Валера, Виктор и Тамара, крепко поддатые, но до кондиции ещё не дошедшие. Олег спит, сидя на стуле, который стоит так, чтобы нельзя было открыть дверцу холодильника.

    Валера (громко): Дети... Вы все как дети малые... Что вы можете понять?

    Виктор (Тамаре): Пошли лучше в мою мастерскую.

    Тамара: Зачем? Нас и здесь неплохо кормят.

    Валера: В Штатах за один лист графики мне платили тыщу баксов!

    Виктор: Олег спит. Что здесь делать?

    Тамара: А водка кончится, мы его разбудим и ещё возьмём.

    Валера: А один лист ушёл за полторы!

    Виктор (Валере): Так чего ж ты вернулся? Работал бы там.

    Валера: Не могу! Я там чуть руки на себя не наложил... Люблю я вас, дураков!

    Виктор: Почему ты такой громкий?

    Валера: Что?

    Тамара (кричит): Чего ты орёшь всё время?!

    Валера: Не кричи, я слышу.

    Виктор (Тамаре негромко): Совсем оглох на старости лет.

    Валера: Что?

    Виктор: Я говорю, давай Олега на диван перенесём. Что он, как собака, на стуле спит?

    Валера кивает и встаёт вслед за Виктором.

    Тамара: Пусть спит. Зачем тревожить человека?

    Виктор: Неудобно на стуле.

    Они берут Олега под руки и отводят на диван, после чего возвращаются за стол. Олег открывает глаза, привстаёт и смотрит на гостей - хочет что-то сказать, но выходит одно мычание.

    Тамара (сочувственно): Что, мой хороший?

    Виктор: Сказать чего хочешь, али попросить об чём?

    Валера: В сортир, наверное, просится.

    Олег поворачивается на живот, тянется рукой под диван, падает на пол. Лёжа, он всё ещё пытается нащупать что-то под диваном. Виктор и Валера снова пытаются его поднять. На этот лаз Олег отбивается.

    Виктор: Олег, ты что, очумел?

    Валера: Олежек, спать! Тебе надо спать!

    Тамара: Да оставьте вы его в покое! Пусть лежит, где лежит!

    Валера: Дует по полу... Давай, Олежек, давай, родной!

    Общими усилиями они заволакивают отбивающегося Олега на диван.

    Олег: На... на... на...

    Тамара: Что «на-на»?

    Олег: На... хрен!

    Виктор: Что?

    Олег: Все!

    Он снова сползает с дивана и, лёжа, шарит под ним.

    Валера: Чёрт с ним. Пусть ползает, если ему так нравится (возвращается за стол).

    Виктор: Что-то мы не выпьем, не поговорим (разливает). Последняя.

    Тамара (поднимая стакан): У вас сдача не осталась?

    Валера: Что?.. Говори громче!

    Виктор: Пусто (все пьют).

    Олег, не найдя ничего под диваном, подползает к стулу, на котором раньше сидел, и пытается на него забраться. Падают оба.

    Валера: Акробат!

    Тамара: Надо у него ещё денег взять.

    Олег отталкивает стул в сторону, подползает к холодильнику и, обняв его, засыпает.

    Виктор: Вот это любовь!

    Валера: А я люблю трубку и хороший табак. Не знаю, какая трубка у твоего заказчика, но табак у него сумасшедший.

    Тамара (подходит к Олегу): Олег, дай ещё на бутылку.

    Не открывая глаз, Олег мычит.

    Валера: Но вообще-то я не человек.

    Тамара: Ты осёл (трясёт Олега). Олег, проснись!

    Валера: Я пришелец.

    Виктор: Чего?

    Валера: Я пришелец из другой Галактики.

    Виктор: Это далеко?

    Валера: Очень.

    Виктор: Нет, правда, дальше, чем Улан-Удэ?

    Тамара: Хватит херню пороть! Разбудите лучше Олега!

    Валера (грустно): Я так скучаю по дому... по синему солнцу, по красной траве...

    Виктор (подходит к Олегу и трясёт его): Олег, деньги давай!

    Тот не реагирует, лишь ещё крепче цепляется за холодильник.

    Валера: А какие у нас рассветы... мама родная... а рыбалка... посольский омуль в два... нет, в три раза больше, чем на Байкале.

    Тамара: Бесполезно... Посмотри у него в карманах.

    Виктор: Смотри сама.

    Валера: А какой у нас Байкал! В три... нет в четыре раза больше, чем на Земле... Дети, вы не видели того Байкала... Мне вас жаль.

    Тамара (пытаясь влезть Олегу в карман): Неудобно... Вить, поверни его на бок (тот поворачивает, Тамара извлекает пару смятых бумажек). Мало... Теперь на другой.

    Виктор снова поворачивает, Тамара шарит и достаёт несколько сотенных банкнот. Одну из них забирает, а остальные суёт обратно в карман.

    Тамара: Хватит одной.

    Виктор: Пошли в мою мастерскую.

    Валера: Дети, вы не видели ничего, кроме этой нищей, скучной, захолустной планетёнки... Мне жаль вас.

    Тамара: Пошли.

    Тамара и Виктор идут к вешалке, одеваются, уходят.

    Валера (обращается к Автопортрету): В 12 лет я был естествоиспытателем. Ты меня понимаешь? У жабы кожа толще, с ней легче, а у лягушки тонюсенькая, как папиросная бумага. Чуть потянешь не так - порвется. Но я аккуратный, у меня рвалась редко. Я делал на животе два надреза крест накрест хирургическим скальпелем. Его я сам точил. Он был острее бритвы. Потом тихонечко, осторожненько снимал кожу. Под ней жировой слой… беленький… Знаешь, на кого похожа освежеванная лягушка?.. Конечно не ради одного удовольствия. Я их потом оживлял: поливал кислотой, щелочью, другими химикатами, пропускал ток. Чего я с ними только не делал – бесполезно. Так продолжалось долго. Я уже был готов оставить это занятие и целиком посвятить себя рисованию, но однажды… Я не скажу тебе, что я сделал, и не проси. Однажды лягушка воскресла. Она прожила после смерти всего-то минуту, но и этого более чем достаточно. Теперь я знал: я могу! Я воскресил из мертвых! Я!.. Я рвался повторить опыт. Я выбрал самую большую, не зеленую даже, почти желтую лягушку и, затаив дыхание, сделал надрез - скальпель шел легко и плавно. Теперь вертикальный. До пересечения все было, как обычно, но ниже… Скальпель уперся во что-то твердое. Что твердое может быть в лягушачьем животе? Я надавил чуть сильнее - то же самое. Тогда я осмотрел инструмент - тот блестел и резал волос, но я все-таки подправил его на ремне и снова ввел в разрез. Я надавил сильнее - лезвие с трудом, но пошло. Казалось, я режу металлическую фольгу. Я отложил скальпель, и потянул край кожи сверху вниз. Под ней не оказалось жирового слоя. Под кожей блестел металл… Я не помню, что происходило потом. Я узнал, что есть Они и еще, что Они обо мне знают. Мне снился (или не снился?) огромный, разрезанный крест накрест живот. Он гонялся за мной и хотел проглотить. Он был из металла. Он блестел, как летающая тарелка и смеялся, смеялся, смеялся… Больше я не вспарывал лягушкам животы. И жабам тоже… Я стал посещать художественную школу при Дворце пионеров… Но Они знали, что я их раскрыл и следили… всегда, везде… И теперь, когда я тебе про Них рассказал, Они убьют меня. А может не убьют. Может Они хотят, чтобы все про Них узнали. Или думают, что мне никто не поверит… Ты мне веришь? Скажи!

    Возвращается Виктор.

    Виктор (Валере): Ты идешь, пришелец?

    Валера: Куда?

    Тамара: Водку пить.

    Валера (встаёт): Дети, вы не пили настоящей водки! Разве это водка? Это...

    Он снимает с вешалки куртку, идёт вслед за Витей. У дверей оборачивается.

    Валера: Мне жаль вас, дети (Автопортрету, прикладывает палец к губам). Т-с-с, никому (выходит).

    Громко хлопает дверь.

    Олег, крепко прижавшись к холодильнику, продолжает спать.
    затемнение
    Линейное продолжение сцены пьянки через 2-3 часа после ухода заказчика.

    Олег спит на стуле у холодильника. За столом Валера Мошкин, Виктор, Ирина, Тамара, Владимир Каземирович и молоденькая девушка по имени Катя с кукольными чертами лица. Валера и Виктор в потёртых джинсах и свитерах, Владимир Каземирович в классической чёрной тройке, Катя в трусиках и лифчике, Тамара и Ирина одеты.

    Валера: Дети ...Вы все, как дети малые. Что вы можете понять?

    Владимир Каземирович (с усмешкой): А вдруг сможем? Попробуйте объяснить.

    Катя (жеманно): Попробуйте, Валера, я вас очень прошу!

    Тамара: Была такая земля – Пруссия. Древняя славянская земля…

    Ирина: Терпеть тебя не могу. Ненавижу. Всех художников ненавижу… и поэтов, и писателей, и музыкантов…

    Виктор: Мне снова захотелось поговорить с тобой, и я взялся за это письмо. Я передаю его в мысленной форме, потому как адреса не знаю, да и не желаю знать…

    Валера (Кате): Сколько ты стоишь?

    Катя: Двести пятьдесят рублей в «Детском мире». На «Шанхае», правда, дешевле.

    Валера: А мне в Штатах платили тыщу баксов за один лист графики!

    Владимир Каземирович: Это много?

    Валера: Это нормально... хотя меньше, чем я стою.

    Владимир Каземирович: адумчиво): Возможно.

    Тамара: И на этой древней славянской земле жили древние славяне – пруссы. Они были такие (умиляется) хорошие… славянские…

    Ирина: Всех этих аликов с претензией на элитарность ненавижу. А тебя больше всех!

    Виктор: Ты знаешь, солнышко, я удивлен, но мне хорошо. Правда. Оказывается, чтобы любить, объект не обязателен… Нет, не так. Не обязательны встречи, разговоры, секс. Довольно знать, что ты есть, что ходишь по улицам где-нибудь, пусть даже и в Италии, и иногда думаешь обо мне… Я не слишком самонадеян?

    Валера: Хотите посмотреть мои работы?

    Владимир Каземирович: Нет. По крайней мере, не теперь. Я не коллекционер. Не коллекционер живописи.

    Валера: А кто вы?

    Владимир Каземирович молча начинает набивать трубку.

    Катя: Валерочка... Ой, мне можно так вас называть?

    Валера: Катя, тебе можно всё!

    Катя (хихикая, закрывает рот ладошкой): Правда?.. Всё-всё?.. А можно... (она прыгает к нему на колени и, обняв, прижимается всем телом) Можно посмотреть ваши картины?

    Валера: Ты их увидишь.

    Катя: А вы бы не могли меня нарисовать? Знаете, я могу сидеть в одной позе долго-долго. Я от этого ни чуточки не устаю. Меня уже рисовал (бросает косой взгляд на спящего Олега, понижает голос) ... один художник, но (совсем тихо)… я его боюсь.

    Тамара: И мои предки были хорошие, прусские… Мой род!.. Они были князья!

    Ирина: Костюм был белый-белый, а платок так просто идиотский… и Бодлер… Зачем ты читал мне Бодлера? «Как юноше в ночи листавшему эстампы…» Сволочь!

    Виктор: Мне сказал один знакомый, которому я доверяю с детства, что когда идет дождь, и черные тучи заслоняют небо, солнце все равно светит. Правда, правда, не удивляйся. Над дождем, над тучами, там, где не бывает ни того, ни другого, оно светит вовсю… И даже ночью оно светит, честное слово! Просто мы укрываемся одеялом с головой и думаем, что ночь. Глупости. Ночи нет. Солнце светит всегда.

    Валера: Не надо нас бояться. Мы только с виду страшные. Души у нас нежные и ранимые, как у младенцев… Слушай анекдот. Ходит утка по птичьему двору, а вокруг куры бегают. Утка и говорит: «Куры, а где у вас пруд?» - «А где поймают, там и прут!» (смеется)

    Владимир Каземирович раскуривает трубку.

    Катя (настороженно): Они вокруг пруда бегают?

    Валера: Говори мне в правое ухо!

    Катя (в правое ухо): Куры вокруг пруда бегают?

    Валера: Нет, они везде бегают, а их ловят везде и прут.

    Катя: Пруд значит везде?

    Валера: Везде, где поймают.

    Катя: А-а-а… поняла. Правда смешно (смеется).

    Тамара: А вокруг жили немцы. Сами знаете, какие они - Освенцим, Хиросима… И они пруссов… (плачет) Не честно!

    Ирина: «За каждым валом даль, за каждой далью вал…» Или наоборот?.. «Как этот мир велик…» Разве можно так с честной девушкой, скотина?

    Виктор: Замечательная штука, эпистолярный жанр. Он мне нравится все больше. Никто тебя не прервет, не заставит замолчать… даже поцелуем… В этом, кстати, и его недостаток.

    Аромат табака, наконец, достигает мошкинского носа. Валера медленно снимает Катю с колен и встаёт

    Валера: Что это за табак?

    Владимир Каземирович: «Прима».

    Валера: Издеваетесь?

    Владимир Каземирович: Первый. Отец всех табаков.

    Валера: Можно...

    Владимир Каземирович: Несомненно (протягивает трубку).

    Валера (делает затяжку): Нет слов (с сожалением возвращает трубку).

    Владимир Каземирович: Курите.

    Валера: Благодарю (садится на место и снова затягивается).

    Тамара: Они, эти немцы, собрали всех прусских князей в одной бане и сожгли… Совести нет… Пьяных… славянских… жечь…

    Ирина: «Как этот мир велик в лучах настольной лампы, ах, в памяти очаг…» Или не очаг? Не помню…А сам свинтил, значит. Оставил честную беременную девушку, а сам в Москву в институт Управления. Свинья.

    Виктор: Так выбрось телефон из головы

    И вырви лист из своего блокнота.

    Порви его, немедленно порви,

    Что б завтра не надеяться на что-то…

    Я написал это в 15 лет и долго-долго ждал телефонного звонка. Я и теперь его жду.

    Владимир Каземирович: Валера, вы, кажется, хотели поведать нам о чём-то, что мы не в состоянии понять?

    Валера: Вы верите в существование иных миров, иных разумных рас?

    Владимир Каземирович: Несомненно, их бесконечное множество.

    Валера (выбитый из колеи ответом): А я не человек. Не человек Земли. Я из другой Галактики.

    Владимир Каземирович: Несомненно. Мы все здесь из разных Галактик.

    Валера: Все?

    Владимир Каземирович: Несомненно. Земля - выгребная яма Вселенной.

    Валера: Не понял.

    Владимир Каземирович: Подумайте, Вы сможете понять.

    Тамара: Всех моих предков – прусских князей, сожгли, как дрова в одной жалкой германской бане. Всех до единого! (пошатываясь, встает из-за стола и падает на диван в кучу тряпок)

    Ирина: И мне пришлось выходить замуж за кого попало… за Олега… Все у него теперь отморожено - и яйца, и душа… Ничего живого не осталось… Ничегошечки (подходит к холодильнику, отпихивает Олега, открывает морозилку, забирает все, что в ней есть).Это мое! (уходит, Олег снова взбирается на стул)

    Виктор: Дальше у меня было так:

    Благослови ее, благослови

    И пожелай быть искренно любимой…

    Чего я и тебе желаю.



    Катя (укоризненно): Владимир Каземирович, опять вы об этаком... Давайте лучше выпьем!

    Валера: Самое время (разливает). Последняя.

    Катя: А мы ещё у Олега возьмём (пьют).

    Валера: Откуда у него?

    Катя: Я знаю (шепчет Валере на ухо).

    Валера (неуверенно): Владимир Каземирович...

    Виктор: Повторюсь, мне хорошо, солнышко. Я радуюсь уже тому, что светит солнце или идет дождь, что небо синее или серое, что девушки в коротких юбках, что город называется Иркутском, что иногда мне дозволяет Господь написать несколько нестыдных полотен, что теперь я ничего не могу и не хочу писать… И все-таки… все-таки… Прости, тут надо каленым железом (падает лицом в салата, засыпает).

    Владимир Каземирович: Не обращайте на меня внимание (с усмешкой). Представьте, что я - ваша галлюцинация (тает в воздухе).

    Мошкин и Катя подходят к Олегу и отводят его на диван. Олег открывает глаза и садится. Валера возвращается к холодильнику, открывает его и из морозильной камеры выгребает все деньги и «Приму». Бросает их к себе в сумку и в обнимку с Катей, прихватив Виктора, удаляется из мастерской.

    Олег быстро встаёт, шарит под диваном, затем идёт к шкафу и из-под одежды достаёт топор. Бежит следом. Слышны приглушенные крики, стоны и чавкающие удары топора.

    затемнение

    Утро. Посредине комнаты лежит топор. Крепко прижавшись к холодильнику, спит Олег. Стук в дверь. Олег просыпается и садится, опершись спиной о дверцу холодильника. Снова стук.

    Мужской голос: Олег, открой!

    Женский голос: Наверное, ушёл.

    Мужской голос: Так рано не мог.

    Женский голос: Значит, спит.

    Мужской голос: Или умер.

    Женский голос: Так рано?

    Мужской голос: Самое время.

    Олег снимает рубашку, штаны и остаётся в чёрных семейных трусах до колен. Стук в дверь.

    Женский голос: Ты мне объясни, откуда у этого козла такие работы? Откуда?

    Мужской голос: От верблюда.

    Олег встаёт за мольберт и рассматривает написанное накануне. Снова стук.

    Женский голос: Мало ли людей достойных, трудолюбивых?

    Мужской голос: Как собак нерезаных.

    Женский голос: Но дано именно ему. Почему так?

    Мужской голос: Потому что он чудак! (смех дуэтом)

    Олег достаёт из одёжного шкафа Катю. Она в лифчике и трусиках.

    Олег: Доброе утро, Катенька (сажает её на диван). Как спалось?

    Снова стук в дверь.

    Женский голос: А может он... не человек? Тогда кто?

    Мужской голос: Хрен в пальто.

    Олег: Не обращай внимание... Не буду, я же обещал (с усмешкой). Угомонятся сами? Вряд ли... хотя... Может, поработаем? (стук в дверь)

    Женский голос: А может быть он... зомби?..

    Мужской голос: Нет, он фокусник, иллюзионист! Я выучил про него стишок.

    Женский голос: Просим!

    Мужской голос: Я, право, смущен…

    Женский голос: Просим, просим!

    Мужской голос:

    С восторгом публика смотрела,

    как два придурка не из робких

    пилили трепетное тело

    и с ним фанерную коробку.

    Оно смеялось и болтало

    в колготках стройными ногами

    и ничего не понимало

    безумно тронувшись мозгами.

    Разъяв ее на половины,

    уверенный, как вор в законе,

    колпак шута на глаз надвинув,

    смеялся дядька в балахоне.

    И прям на этих же плацкартах

    они немытыми руками

    и разыграли ее в карты,



    и поделили с мужиками!

    Олег локтем сгребает со стола всё на пол, сажает Катю посередине, идёт к мольберту.

    Гром аплодисментов, крики: «браво!»

    Олег: Извини, они меня достали (идёт к двери).

    Мужской голос: Спасибо, спасибо…

    Олег распахивает дверь - голоса мгновенно смолкают. Он выходит, возвращается.

    Олег: Никого (закрывает дверь).

    Снова гром аплодисментов.

    Женский голос: А почему сначала она - оно, а потом оно - она? И вообще…

    Олег открывает дверь – снова тихо. Он выглядывает на площадку и закрывает дверь.

    Женский голос: Это женские стихи. Их должна читать настоящая женщина. Как я!

    Мужской голос: Почему женские? Мужские. Самые настоящие…

    Олег открывает дверь – голоса смолкают. Он забирается с ногами на диван и закуривает.

    Олег: Никакой возможности работать... Может прибегнуть к радикальному средству?.. Подумаешь, немного крови... Да, я обещал... Хорошо, пусть будет открыта дверь... Кстати, Катенька, ты сегодня выглядишь удивительно свежо… Не за что. Это не комплимент. Это констатация факта. Я, как прилежный ученик школы соцреализма в живописи, не могу пройти мимо факта. Я тебе не Мошкин с его вычурными дальними фантазиями. Я что вижу, то и пишу... Нет, я никогда не выдумываю. Зачем?.. Правде-матке прямо в глаз... Даже в оба... глаза... глазницы... (трогает глаза) пустые глазницы...

    В раскрытую дверь входит Виктор.

    Виктор: Привет, Олег. Курить есть?

    Олег (вскакивает с дивана): Нет... Курить нет! (быстро подходит к Виктору, подталкивает его к выходу) Выпить нет, пожрать нет, меня нет, ни черта нет! (выталкивает Виктора, с грохотом захлопывает дверь и задвигает задвижку) Заколебал! (Кате) Извини, но он меня заколебал... Почему? Классный художник... А что, классный художник не может достать? Ещё как! Особенно, если двери мастерских на одной площадке... Но мы отвлеклись... Начнём сеанс?

    Олег встаёт за мольберт, занимается красками, выбирает кисть.

    Олег: Нет, моя хорошая. Пока мы топчемся на месте. Так бывает... так часто бывает... Набросать по быстрому может любой профессионал. Ну, и выйдет соответственно проходная работа... Всё бывает, исключения тем более... Талант вообще исключение.

    Начинает работать. Молчит. Через несколько минут останавливается и откладывает кисть.

    Олег: Чёрт... Розовая какая-то не розовая. Какая-то... флаг пионерской дружины. А зачем тут флаг? На хрен он мне нужен, спрашивается? Панография какая-то (закуривает, забирается с ногами на диван). Катенька, у тебя случайно нет других трусиков? Не розовых?.. Мне они, в сущности, вообще мешают. Зачем они? Разве тебе холодно? Да и лифчик зачем? (обиженно) Если стесняешься, не надо. У врача же ты раздеваешься. А у гинеколога так вообще... Понимаешь, эти два пятна они, как... оскорбление. Они кричат, ты слышишь? Ни хрена у тебя, парень, не выйдет! (гасит окурок, встаёт за мольберт) Не выходит у тебя, Данила-мастер, каменный цветок... Ох, не выходит... (оживляется) Что?.. Да, и лифчик, и трусики... Ой-ой-ой, какие жертвы! (кладёт кисть, уходит на диван) Мы закончили... При чём тут шантаж? Пойми ты, они мне ме-ша-ют! Бесконечное пустое пространство и плоть. И ничего лишнего. Ни небес, ни горизонта, ничего! (встаёт с дивана) Спасибо (идёт к столу, снимает с Кати трусики и лифчик, возвращается к мольберту). Совсем другое дело. Работаем.

    Молчит. Пишет. Через несколько минут движения его становятся уверенными и быстрыми - он танцует перед мольбертом, изредка сам себя комментируя.

    Олег: Вот, хорошо... ещё пустоты... её мало не бывает... разъять как яблоко на тарелке... нет... а вот так?.. хорошо... (Кате) Солнышко моё, я тебя перекрашу. Женщины любят менять окрас. Ты у меня станешь огненно-рыжей. Мода на золото прошла, моя хорошая. Огонь плавит презренный металл. Париж в огне... Теперь и Иркутск запылает, аки солома (напевает). Гори, гори ясно, чтобы (перебивает сам себя). Чушь... чушь собачья (бросает кисть, обхватив голову руками, садится на диван)... Не пустота - дыра... не нагота, не плоть - голая кукла. Баня, если подглядывать в щёлку. Прямая кишка, если подглядывать в дырку... Тебя не спрашивают, заткнись! (встаёт) И вообще, что ты здесь делаешь?

    Грубо хватает Катю и с силой бросает её в одёжный шкаф. Увидев на полу её бельё, поднимает и бросает следом. Как был, в трусах, выходит, оставив дверь открытой. Слышен стук, потом его голос:

    Олег: Витя, открой! (громкий стук) Скотина, когда нужен, никогда его нет! (кричит) Открывай, сука!

    Возвращается, закрывает дверь на задвижку, подходит к мольберту, минуту смотрит.

    Олег: Мазня.

    Идёт к холодильнику, из морозилки достаёт пару сотенных банкнот. После чего одевается, берёт сумку и выходит. Долго слышен звук запираемого снаружи замка.

    В мастерской после ухода Олега никого. Стук в дверь. Дверца одёжного шкафа открывается и из него выходит Катя в лифчике и трусиках. После повторного стука Катя подбегает к двери.

    Катя: Кто там?

    Мужской голос: Ира, ты?

    Катя (громче): Нет. Кто там?

    Мужской голос: Валера Мошкин. Ира, открой!

    Катя открывает. Входит Мошкин.

    Валера (удивлённо): Катя? А где Ирина?

    Катя (тихо): Её больше здесь нет.

    Валера: Говори громче.

    Катя (кричит): Её не будет здесь никогда!

    Валера: Не ори.

    Проходит, снимает куртку, освобождает, отбросив в сторону тряпки, место на диване, садится.

    Валера: Вечно у Олега в мастерской бардак... тряпки какие-то... Где он сам?

    Катя: Не знаю. Ушёл.

    Валера: Ладно.

    Встаёт и прогуливается по мастерской, видит мольберт с незаконченной работой, смотрит.

    Валера: Интересно (Кате). Это он тебя так?.. Может получиться.

    Катя: Что?

    Валера: А может и не получиться. Трудно сказать.

    Катя: Тебе нравится?

    Валера (подходит ближе, смотрит минуту): Не знаю. Что-то говорить рано. Одному Богу известно, куда его занесёт.

    Катя: А Богу известно?

    Валера (закурив, разваливается на диване, положив ноги на стул): Бога нет. Его придумали ничтожные людишки, чтобы оправдать своё ничтожество.

    Катя: Валера, не надо так.

    Валера (смеётся): Что, испугалась? Посмотри лучше, ни осталось ли водки грамм сто пятьдесят для страшного дяди Валеры. Он страшно болен похмельем.

    Катя идёт на кухню и возвращается с наполовину опорожнённой бутылкой водки (0,7 л).

    Валера: Катя, ты - волшебница!

    Он разливает водку в два стакана, садится к столу.

    Катя: Я не буду.

    Валера: Как хочешь (пьёт, сразу закуривает).

    Катя: Валера, ты действительно так думаешь?

    Валера: Что думаю?

    Катя: Ну... о Боге?

    Валера (усмехается): Я так говорю (наливает, пьёт).

    Катя: Я не поняла.

    Валера: Иди-ка сюда.

    Катя безропотно подходит. Валера, погасив сигарету, берёт её за руку и сажает себе на колени. Целует. Катя даёт себя поцеловать, не отвечая на ласки.

    Валера: Ты что?

    Катя: Что?

    Валера: Ты как неживая... как кукла.

    Катя: Я и есть кукла.

    Валера (снимает с неё лифчик, целует грудь): Катенька... ты… пойдём...

    Переносит её на диван. Она не сопротивляется. Она лежит точно в той же позе, в которой он её положил. Валера отрывается от неё, встаёт, отступает.

    Валера: Ты... холодная.

    Катя: Я комнатной температуры.

    Валера: Неживая.

    Катя: Но и не мёртвая.

    Валера: Барби хреновая!

    Катя (вскакивает): А ты? Чем отличаешься ты? Ценой – чуть дороже. Материалом - чуть теплее! А по существу та же кукла. Кен хренов!

    Катя наступает на Валеру – тот пятится, затем резко останавливается и Катя, по инерции сделав шаг вперёд, оказывается в его объятиях.

    Валера: Наконец-то.

    Он целует её. Катя сначала вырывается, затем обнимает его и отвечает на поцелуй.

    Катя (нежно): Валера...

    Он берёт её на руки и уносит в соседнюю комнату. Комната смежная, звукоизоляция как всегда ни к чёрту, поэтому всё, что там происходит, прекрасно прослушивается.

      1   2

    Коьрта
    Контакты

        Главная страница


    Воображаемое жертвоприношение в двух актах